«Мы – люди без кожи, оголенный нерв. Нам никогда не станет легче»: последнее, что она услышала от сына по мобилке — «мам, мам….» , а затем — шум, свист.

«Я не могла представить, что моего ребенка сожгли. Но его хлопцы мне сказали, что сыну не больно было – это случилось мгновенно», — воспоминания мамы погибшего под Иловайском добровольца Евгения Харченко записала  Вика Ясинская.

Доброволец батальона «Донбасс» Евгений Харченко или Ред, как знали его побратимы, погиб 29 августа 2014 года во время выхода из так называемого зеленого коридора под Иловайском. 1 февраля Жене исполнился бы 31 год.

«Мы – люди без кожи, оголенный нерв. Нам никогда не станет легче». «Цензор.НЕТ» продолжает серию историй матерей погибших бойцов – женщин, которые живут воспоминаниями о своих детях.

Мама Жени, Наталья Алексеевна Харченко, встретила меня на одной из остановок поселка Бортничи. (Поселок входит в состав Киева) И провела по бывшей улице Ленина, а теперь улице имени Евгения Харченко в дом, где вырос ее сын и откуда однажды уехал на фронт.

«Я родом из Курска, а с Борисом, мужем, мы в Крыму познакомились», — рассказывает мне о своем прошлом мама Реда.

«В 80-х годах переехали сюда, в Бортничи. Сначала жили с родителями Бориса, потом свой дом построили и перешли в него жить уже с сыновьями. Жене тогда было 10 лет, а старшему Андрею 15. Но когда Андрей женился и ушел на квартиру, мы остались здесь втроем. Второй этаж был весь Женин. Когда он погиб, мы туда не поднимались.

Помню, надо было собрать его вещи через какое-то время после похорон, а я туда войти не решалась — это все так больно: видеть одежду, которая им пахнет, и понимать, что он ее больше никогда не наденет».

Еще у Жени было хобби – он занимался старыми автомобилями. Покупал «Москвич», например, привозил и пытался реанимировать, тюнинговать. Сын у меня хозяйственный был — во дворе фонтан соорудил. Клумбу тоже. Деревья посадил, елочки. Он много чего делал, просто сейчас развалилось почти все, прошло ведь три года.

«Молодой, открытый, наивный, добрый и по жизни «кошка, которая гуляет сама по себе»» — отзывается о своем сыне Наталья.

Женя закончил бортническую среднюю школу. По словам мамы бойца, учителя отзывались о нем как о добром и светлом мальчике. А еще, как замечает Наталья, парень был всесторонне развит: писал стихи, очерки, вел дневник. Одновременно Ред был очень общительным, но и ранимым — если кто-то его обижал, то он замыкался.

В 2004 году будущий боец пошел учиться в академию МВД на военно-юридический факультет, сейчас это факультет Нацгвардии.

«Я не знаю, ходил ли сын на Майдан, он не говорил, но муж мой там был постоянно и помогал, чем только мог. Но я очень хорошо помню, что когда аннексировали Крым, Женя с работы пришел, а я как раз новости смотрела, он тоже глянул — и сказал, так твердо: «А чего это отобрали?» У меня аж что-то екнуло тогда, я поняла, что его очень возмутил этот факт.

Наталья рассказывает, что Ред был очень дружен со своим двоюродным братом Антоном. И уже после смерти бойца Антон рассказал Жениным родителям многое, что от них скрывал их сын: как Женя задумал идти воевать, и многажды ходил в военкомат, а ему там говорили, что сейчас нет надобности — и отправляли домой.

А потом в интернете нашел батальон «Донбасс» и записался добровольцем. Антон пытался отговорить брата, но безрезультатно.

«Для нас, конечно, его решение пойти воевать было большим ударом», — продолжает рассказ мама погибшего добровольца. «Помню, он домой откуда-то вернулся, а я белье как раз вешала на улице. Идет ко мне довольный такой, спрашиваю, что-то случилось, а он мне: «Сепаратисты свет отключили», — это он так прикололся.

А потом подошел, посмотрел мне в глаза и сказал, что мама, надо поговорить: я сразу все поняла, потому что Антон намекал, что Женя что-то замышляет, а потом начала плакать. Я ему говорила, куда ты на войну собрался, ты же не любишь строем ходить, а там команды надо будет выполнять, а сын ответил: «Надо, значит, буду выполнять. Мама, ты меня не понимаешь – это мое решение, и я туда пойду».

Третьего июня он уехал на полигон, в Петровцы. Я очень сильно обиделась тогда — и мы не разговаривали. Для меня было страшно, что мой ребенок возьмет оружие и будет стрелять. Но получается, если ты не будешь стрелять, то в тебя будут стрелять. Значит, надо защищаться, он же не шел никого убивать, он шел защищать.

Оказывается, Женя, был воином!

Через какое-то время я сказала мужу: «Ведь мы его папа и мама. Ребенок принял решение, почему мы должны отворачиваться от него? Приехали в Петровцы, и там я сына благословила.

Женя был на полигоне до 11 июля. Я его однажды спросила: «А где ты будешь служить, кем?» Когда услышала ответ, что разведчиком — сердце в пятки ушло. Пока он был в Петровцах, я начала вышивать молитвы красными нитками, хотя прежде никогда не вышивала.

Понашивала их в его штаны – и была уверена, что так он их точно не потеряет, а получилось, что когда коридор этот был, Женя надел другие.

А потом мы приехали к нему как раз в день отправки. Я сидела в машине на заднем сиденье, и так плакать хотелось, правда, я, чтоб сын не слышал, себя сдерживала – но все равно скулила, а Женя увидел — и давай меня утешать: «Мама, не плачь, я вернусь!»

Но он не вернулся…. Обманул…А ведь вообще никогда не обманывал, всегда правду говорил, а тут взял – и не вернулся»

Наталья вспоминает, что пока сын был в зоне АТО, муж все время смотрел в интернете передвижения батальона «Донбасс». Но всю информацию, о том, как воевал и где был Ред, семья узнала уже после его смерти из рассказов боевых друзей.

«Женя нам не говорил, но мы знали, что он в Иловайске, потому что «Донбасс» был там. Я, честно, тогда телевизор не смотрела — боялась. Эти бегущие строки, погибшие – для меня это был ужас.

Я находилась в таком состоянии, что пропал сон. Никого не видела и не слышала. Все мысли были только о сыне. Они и сейчас не уходят. Всегда передо мной его карие большущие глазищи. Все эти дни, которые он там был – это кромешный ад ожидания.

24 августа, на День Независимости, Женя позвонил абсолютно всем родным. Меня спросил, была ли я на параде. А мужу посоветовал выкрасить ворота в украинский флаг. Я тогда не поняла, зачем это надо.

А 28 числа он сначала мне прислал эсэмэску с телефона своего друга, Пашки, позывной Банни, он тоже погиб. Написал «Все хорошо! Женя». А потом пытался звонить. Все, что я тогда услышала «Мам, мам….» , — а затем шум, свист.

Начала плакать и говорю, что Женечка, я тебя люблю. Муж у меня трубку вырывал, хотел сказать, чтоб он все бросал и выходил. Но связь была очень плохая, а потом и вовсе не было.

Если бы я знала тогда, насколько это все серьезно, я бы туда поехала, и если надо, на брюхе приползла бы, но вытащила бы своего ребенка из беды.

Я и сейчас часто вспоминаю и Антону, и Андрею, что они все знали, а мне ничего не говорили. Старший сын недавно признался, что Женя, когда ему звонил, то прощался. А Антон рассказывал, что объяснял ему про окружение, и что он, как разведчик может выйти оттуда.

Но Женя отрезал, чтоб Антон не предлагал ему такого – людей, которые с ним находились там, он ни за что не бросит.

Про «иловайский коридор» мы знали, потому что в интернете проскакивала информация. А еще 28 августа те донбассовцы, которые лежали в госпитале на тот момент, приехали под АП, мы тогда как раз собрались на митинг по поводу вывода наших детей из-под Иловайска. И я помню, как один из ребят начал показывать нам прощальные эсэмэски тех, кто сейчас там, в окружении. А я подошла к нему и говорю: «Ты что делаешь, там же мой сын?»

Тогда я вообще не могла принять того, что они действительно прощались.

28 августа ночь была беспокойная, я почти не спала. Утром встали с мужем, смотрю на часы и думаю, выходят они там или нет? В голове одно: «Когда же появится связь? Когда он позвонит?» В общем, меня всю просто выкручивало, сердце колотилось. И я начала сама набирать Женин номер. Это было где-то в 9-9,30 утра, но абонент был вне зоны досягаемости. Я еще несколько раз набрала – и поняла, что там происходит что-то нехорошее.

И чтоб не сойти с ума, села на велосипед — и часа два ездила по Бортничам. Все это время читала молитвы, а уже после всего случившегося я узнала, что именно в то время, когда я каталась по городу, моего Женю и убили.

В течение нескольких дней семья Харченко не получала никаких известий о том, что случилось с их сыном. Понимая, что надо что-то предпринимать, Андрей и Антон взяли с собой фото бойца и поехали в Днепр — большинство раненых и погибших после «иловайского котла» направляли туда, как в больницы, так и в морги.

«Антону перед тем, как они поехали, сон приснился, что Женя просит забрать его домой, потому что ему холодно. Я была уверена, что ведь мой сын разведчик и где-то в кукурузе, подсолнухах спрячется, а потом обязательно выйдет.

Мы по ночам свечку на окно ставили, и я молила: «Господи, покажи Жене дорогу домой!» А потом как-то ночью вскочила и говорю, Борис, мы его найдем: мне приснился сон, что я убираю в комнате и нахожу мешочек с золотом. Красный, — у меня как раз есть такой — там всякие старые драгоценности хранятся, — мешочек — это Женя, наше золото.

Ну, так и случилось — тот гроб, в котором его привезли, был точно такого цвета, как мешочек.

Женя снился мне в первый год после гибели, потому что я просила его об этом. Помню, на Рождество был сон: он стоит на кухне, красивый так, ухоженный. Я его вижу и говорю: «Чудик, наконец-то ты вернулся, где ты был? И хочу обнять сына, а он руку ставит вперед, как бы дистанцию устанавливая, и говорит, что, мама, мне пора. А еще как-то снилось — я спрашивала его, ты где, Женёк, с родственниками? А он, что нет, я с братьями. Они же все братья там. А сейчас он мне не снится».

Во время одной из поездок Андрея и Антона в Днепр, а в поисках брата они бывали там не единожды, фотографию Реда опознал один из бойцов, лежавший в госпитале. Он и сообщил, что Женя не выжил, а погиб на пожарной машине, которая сгорела от прямого попадания вражеских снарядов, пытаясь выйти из-под Иловайска.

«Но если он погиб, то где он? Дайте мне его тело» — словно спрашивая у меня, вытирает слезы Наталья.

«В общем, Андрей через знакомых в СБУ расспросил, в какие морги привозили погибших — и они начали ездить по моргам. В одном из моргов сына и опознали по татуировке на локте, по пальцам и зубам. Но, когда мы туда с мужем поехали, я все равно просила дать мне его в том виде, в каком он есть. И получила ответ, что физически тело показать невозможно — оно было растрощено и очень обожжено. Муж смотрел фотографию, а я не могла на это смотреть. У Андрея был большой нервный срыв на этой почве. Он фото сохранил в ноутбуке – и однажды его просто разбил.

Я не могла представить, что моего ребенка сожгли. Но его хлопцы мне сказали, что сыну не больно было – это случилось мгновенно. Ну, а как не больно? Как?

Я видео смотрела по Иловайску, а там сепары ходят и говорят, мол, как укропы тут воняют жареным мясом. Но это же какие-то нечеловеческие методы, ведь бой боем, а мать должна увидеть тело своего сына!

Хотя с другой стороны, меня это спасло и спасает до сих пор, что я не видела Женю в открытом гробу – поэтому для меня он не умер».

После опознания тела Реда и подтверждения совпадения по ДНК, 21 сентября 2014 года его привезли хоронить домой, в этот же день друзья семьи покрасили ворота дома, где жил Женя, в цвета украинского флага, так как он и просил родителей накануне гибели.

Выжившие побратимы бойца рассказали Наталье, что пожарную машину, стоявшую в депо, где парни держали оборону, оборудовали волонтеры. Сделали наверху люк. И во время коридора она ехала за двумя машинами с ранеными.

«Хлопцы вспоминали, что мой Женек ехал сверху с гранатометом, а его друг Банни, Павел Петренко, на жабе с пулеметом. Кроме них там был Андрей Журавленко – командир разведки в «Донбассе», позывной Восьмой, его тело нашли первым, Сергей Петров, позывной ТУР , — он до сих пор не похоронен, Сергей Ковешников, позывной Бирюк , и Ахим – Михаил Данив за рулем.

И я понимаю, как они героически выходили оттуда – не с поднятыми руками, а отстреливались. Когда на Майдане нам вручали значок «Героя-киевлянина», то ко мне подходили хлопцы, становились на колени и целовали руки, приговаривая: «Спасибо вашему сыну и всем, кто был в пожарной машине — они ведь собой закрыли нас, машину с ранеными, когда увидели, как российский танк расстрелял еще одну».

Вот так, сгорев заживо, наши дети стали героями.

Проводить Женю Харченко в последний путь, по словам мамы, пришло очень много людей – подобных похорон в Бортничах еще не было.

«Меня возили на кладбище — место показывали, а я подумала о том, что раньше это было футбольное поле, на котором он играл в футбол…

Через какое-то время после смерти сына, Наталья начала заниматься активистской деятельностью — стала главой ГО «Спілка матерів воїнів, загиблих в АТО».

По ее же словам, в основном их организация занимается социальными проблемами мам погибших на востоке бойцов, их реабилитацией, поддержкой.

«Мне его не хватает. Я задыхаюсь, хочу нюхать его вещи. Сейчас понимаю, какой он у меня был красивый. Очень. И душой, и телом. А еще понимаю, что надо баловать своих детей, ведь неизвестно, что им уготовлено.

Я очень жалею, что, наверное, много ему недодала, недолюбила.

Но мы приняли Женину позицию. Он знает, что мы всегда были с ним — и сейчас мы с ним. Я уверена, что кода Женя уходил на фронт, он очень сильно обо мне думал и понимал, с какой болью, если что-то с ним случится, мне придется жить, но он все равно выбрал защищать Украину — и я горжусь своим сыном.

 

 

Share