Российские войска зашли в Украину на День Независимости: Они вели такой плотный огонь, что нечем было дышать. Тяжелых раненых просто добивали. С наглостью отчаяния он выменивал у врага наших ребят… на воду

«Я видел, как становятся героями»: воспоминания военных о боях за Иловайск

24 августа 2014 года Украина праздновала День Независимости. А на Востоке страны уже четыре месяца шла война. Украинские воины завоевывали настоящую, не прописанную в официальных документах, независимость ценой собственных жизней.

По главной улице Киева шла военная техника, проходил парад, вокруг которого велись споры: одни говорили, что страна, которая воюет, должна показывать миру и прежде всего врагу, на что способна ее армия, другие настаивали, что все военные и вооружение должны быть брошены на передовую, а не позировать в мирном городе. Эти распри впоследствии вспыхивали ежегодно перед Днем Независимости.

Но в 2014-м, пока в Украине праздновали, гордились и говорили о непременной победе, в Иловайске шли тяжелые бои. В город бойцы (в основном добровольческих батальонов) зашли еще раньше. Казалось, что преимущество на нашей стороне.

Но уже 23-24 августа украинские подразделения окружила российская армия. А потом, 29 августа, был так называемый «зеленый коридор», и, как следствие, по официальным данным, 366 погибших, 429 раненых и более 100 пленных.

Эта страница в истории российско-украинской войны стала самой кровавой и страшной. Но, несмотря на то, что, по сути, это был циничный и подлый расстрел россиянами украинских военных, наши защитники отбивались и боролись до последнего.

Это была большая битва.

К пятой годовщине боев за Иловайск «Повернись живим» записал воспоминания тех, кому посчастливилось выжить…

«Я видел, как отчаянно воевали украинские добровольцы. Я видел, как становятся героями.

Ситуация осложнилась 24 августа, когда зашли российские войска. Были такие обстрелы, что мы не могли поднять голову. В ночь на 25 августа террористы всего минут на 10 прекратили нас обстреливать, и тогда мы успели поменять позиции.

Был такой плотный огонь, что даже в соседних окопах, в 30 метрах от нас, мы не знали, живы ли наши ребята.

А потом кто-то из наших поймал волну россиян, начали договариваться с их офицерами. Позывные эти российские… Березы, Клены, тьфу! Мы понимали, что нам уже нужно выходить: с «большой земли» помощи как таковой нет, а напротив нас — штатная армия.

Сначала нам сказали, что дадут «зеленый коридор», а потом заявили: «Вы должны выходить без оружия». В трусах и тапочках домой?

Нет, это низко. На такие условия никто не пошел, поэтому россиянам сообщили, что мы будем выдвигаться по первой договоренности. У нас в колоннах также были россияне, которых до этого взяли в плен. Тот, что ехал с нами, выжил. Что случилось с другим, с другой колонны, даже не знаю.

29 августа мы сняли посты, собрали вещи, две наши колонны отправились «зеленым коридором» и должны были встретиться в одном месте. Расстояние между нами было небольшим, от силы — три километра. До этого у нас тоже были и «трехсотые», и «двухсотые», но то, что произошло во время выхода из Иловайска… Подло, нагло.

Наша колонна проехала 4-5 километров, и по нам начали стрелять из минометов — били по краям. Едем дальше. И видим, что у края посадки стоит российский танк Т-72. Мы его проезжаем, заезжаем в «зеленку», а там — куча брони, оружия. Понятно, что это не обычный блокпост. Они все в пикселе, с косынками на лице. Я видел бурят. Морда эта… Не хочу даже вспоминать этих уродов. Мы провели друг друга автоматами.

Прошли блокпост противника, проехали еще около километра — и вдруг наша колонна поворачивает не туда, берет вправо. Уже не было связи, поэтому мы поехали вперед, чтобы развернуть колонну. И вдруг с левой стороны «зеленки» нас начинают плотно поливать стрелкотней. Наши танки поехали туда, а потом резко — назад. Тогда мы увидели, что вокруг — одни российские солдаты, пушки, танки, ПТУРы, а уже потом «Грады».

Наши пацаны и метра не могли пробежать.

Был такой плотный огонь, не было чем дышать — все горело. Командующий принял решение идти дальше.

Россияне знали, что мы будем двигаться по этому маршруту, поэтому мы уже были на прицеле.

К сожалению, было не так много кадровых военных. А добровольцы… Я восхищен их патриотическим духом, но о каком духе можно говорить, когда ты видишь, как твоему товарищу отрывает голову?

Многого у них не было. Они выезжали на «Жигулях», да и у нас, честно говоря, было всего несколько танков, БМП, броню мы распределили по колоннам. Я потом видел, как наша «бэха» взорвалась после выстрела террористов…

Что тогда для меня тогда было движущей силой? Я видел, как я за руку веду свою дочь на танцы, и она говорит мне: «Папа». И тогда я подумал: «Неужели я этого больше не увижу? Ну уж нет!».

Я тогда узнал, что такое окружение, что такое «котел», как это, когда у тебя нет ни воды, ни еды, ни боеприпасов.

Там меняется человек. Как заново рождается. Но это стоит дорого.

Ежегодно мы — на могилки. В этом году тоже поедем. Так и живем».

А вот еще одна история.

Перед тем, как ехать на передовую, офицер-медик Всеволод Стеблюк освятил свою машину. Позже ей дали позывной Жужа. И теперь Стеблюк говорит, что его Жужа уникальна. Именно на этой машине полковник медицинской службы, доброволец батальона «Миротворец», вывез из Иловайска 87 раненых. По крайней мере, такие цифры распространяются в интернете.

Сам офицер говорит: не подсчитывал спасенных бойцов. И добавляет: «Я просто выполнял свой долг». Но это больше, чем долг. Медик собирал раненых на полях, выменивал их у россиян, забирал у местных, которые под страхом смерти прятали у себя украинских бойцов, обманом забирал у бандформирований.

Всеволода Владимировича до сих пор находят бойцы, которых он спас. После Иловайска на «нуле» он был несколько раз: на Авдеевской промзоне и в Старогнатовке.

«Через пять лет это не отпускает, и уже не сможет отпустить. Через некоторое время ты можешь уже сильно не страдать, оно уже не приходит в ночных кошмарах, очень редко бывают флэшбеки, но то, что произошло, навсегда изменило меня и моих побратимов.

21 или 22 августа батальон «Миротворец» получил приказ ехать в Иловайск. Уже было известно, что там застряли наши бойцы — практически все добробаты, но без должной поддержки ВСУ штурм затормозился.

Поэтому было принято решение усилить их нашим батальоном. В подразделении МВД служат работники полиции, поэтому каждый из них мог написать рапорт на увольнение из органов внутренних дел, что, собственно, и сделали 54 или 56 человек.

Я их не называю своими побратимами, они просто бывшие члены батальона «Миротворец». Накануне выезда они написали рапорты на увольнение, ночью скинулись деньгами, купили водителя автобуса, который нас должен был везти в сторону Иловайска, и один из автобусов поехал на Киев.

Нас осталось 83 бойца — это даже ротой назвать трудно. Но с гордым названием «батальон».

23 августа мы отправились в Иловайск.

Мы заходили в город 24 августа, на День Независимости. Еще когда мы находились в лагере, сотрудники СБУ сообщили, что на территорию Украины зашло большое количество россиян. Что они движутся в направлении Амросиевка-Старобешево, им поставлена ​​задача окружить группировку украинских бойцов, находящуюся в Иловайске.

Поэтому в город мы заходили уже окруженные российскими войсками и прорывались под прикрытием. Прибыв, наш батальон занял железнодорожное депо. По сути, нас с террористами разделяли метров 400 железнодорожных путей.

Мы были фактически в трех кольцах. Первое — вокруг депо, оно не было плотным, там работали отдельные группы. Там 25 августа погиб командир батальона «Херсон», который выехал на совещание в штаб с водителем.

Второе — вокруг Иловайска, третье — весь район, где расположились российские войска.

В депо было бомбоубежище. Там пряталось около 40 местных жителей. Среди них были и больные, и с осколочными ранениями, дети с конъюнктивитом, потому что сидели в темноте, во влажном грязном бомбоубежище.

Штатных медиков в батальоне «Миротворец» в Иловайске не было. По штату, таким батальонам полагается один фельдшер. И этот единственный фельдшер написал рапорт и в Иловайск не поехал. Зато поехали мои помощники, с которыми я был на Майдане: врач Николай Линько и Михаил Гулак (он без медицинского образования, но на позиции помощника, санитара мог работать и помогать).

Когда мы заходили, то ожидали, что будем наступать, поэтому первое, что мы сделали, — развернули амбулаторию. И первые сутки оказывали помощь именно местным.

В те дни рук хватало. Кроме того, у нас был Влад Ковалев — доброволец батальона «Херсон». К сожалению, он погиб в «иловайском коридоре». Он — врач-хирург из Херсона, из поликлиники МВД, очень много работы выполнял именно в депо. Он ходил на посты, во время атак отбивался как обычный солдат, а когда была необходимость, много работал с ранеными.

До 26 августа у нас фактически не было тяжелых раненых. А вот 27 августа была напряженная работа — круглосуточная атака депо с применением танков, пушек (потом уже показывали по телевизору, что это Гиви стрелял), минометные обстрелы, «Грады».

В эти дни было много раненых, контуженных.

Мы хотели выходить самостоятельно. Крыша в депо уже была как решето, боекомплект заканчивался, и комбат Андрей Тетерук разработал план: дождаться очередного обстрела — а они были постоянно — поджечь депо (для этого мы даже снесли все, что могло гореть), рвануть в направлении блокпоста боевиков и двигаться на Мариуполь.

Но ночью пришла команда, будет выход. Мы все очень обрадовались. Думали, что это будет такой прецедент, как Гиркина выпустили из Славянска. Типа это такие игрища политиков наверху.

Первая договоренность была о том, что ВСУ выходят, а добробаты остаются. Понятно, что это было неприемлемо. К чести командующего он сказал: «Нет, мы не разделяем армию на добробаты и ВСУ, мы едины и на такой вариант не согласны».

Потом было второе требование: выходить без оружия и техники. Понятно, что оно было еще более неприемлемым. Это могло повернуть войну на совершенно иной лад.

Фактически, это было бы демонстрацией капитуляции. Ну, представьте, полтысячи воинов оставили танки, сложили оружие и с позором вышли, словно мы не можем противостоять России.

Нет, такого быть не могло!

Выход, «зеленый коридор» — это, конечно, труднее всего. И не потому, что было много раненых, а потому, что это — твое бессилие, когда ты не можешь оказать помощь.

Ты видишь раненых ребят метрах в ста от себя и не можешь к ним подъехать, потому что у тебя в кузове столько же раненых, и идет обстрел. Есть законы тактической медицины: ты заботишься о безопасности своей и тех, кто уже с тобой. И твоя душа разрывается от боли — ты видишь, что твой товарищ умирает, но не можешь туда поехать, не можешь ничего с этим сделать.

Трудно передать, что там было. Когда мы услышали первые выстрелы из стрелкового оружия, думали, может, это местные сепаратисты стреляют из автоматов и пулеметов. А когда по нам начало работать серьезное вооружение, когда прозвучала команда «С боем — вперед», было уже все понятно.

Есть законы тактики. Хорошо устроенная засада оставляет в живых процентов 10. А в нашем случае 30% погибло (хотя комбат прогнозировал, что такой процент в лучшем случае останется в живых). Потому что дрались. Потому что это был бой, а не просто попадание в огневую засаду.

При всех раскладах, мы пытались давать отпор, бились до последнего.

87 эвакуированных раненых? Я не хочу считать. Эта цифра взялась в госпитале по номерам, которые на лбу рисовали бойцам. Якобы за ночь прилетело 87 раненых.

Не в том дело. Было, конечно, больше. Но считаешь тех, кого ты не смог вывезти. Это боль. И кого потерял непосредственно там. Этот отчаяние, боль, когда у тебя куча раненых…

Ужасная ночь с 29 на 30 августа. Очень холодная, у меня только 17 бойцов было тяжелых, которые лежали. Которых надо было поить, обезболивать, перевязывать. От тебя ждут помощи, а ты не можешь ничего сделать — это ужас

А сколько вывез… А кто это должен был делать? Это было выполнение служебных обязанностей. Я в то время хотя и был официально в отпуске (вопрос с предоставлением статуса УБД у меня решился только в 2016 году), но не выполнять этого я не мог. Все знали, что у них есть медик, а я знал, что я — офицер, всю жизнь в МВД.

Самое важное, что их всех удалось забрать у боевиков, у россиян, по селу до зачистки. Это было самое опасное. Я бы этого не смог сделать, если бы рядом не было Игоря Бельчана из батальона «Свитязь». Я его сначала нашел, переодел, а затем вместе с ним, пожалуй, две трети ребят собрали. И выменивали у русских, и забирали у патруля, каких-то «новоросовцев», казачков, обманув их — я говорил, что из Красного Креста.

Это была боевая психическая травма. Возможно, если бы это было на трезвое сознание, то ничего этого я не сделал бы.

Собственно, когда я пошел к россиянам договариваться, то было отчаяние от того, что ты ничего не можешь сделать и, если честно, желание смерти, чтобы это прекратилось.

Я понимал, что мы разбиты, что у меня (в то время было) девять раненых, из которых половина — тяжелые.

Я видел, как россияне добивали наших тяжелораненых. Они брали в плен только тех, кто мог ходить или как-то передвигаться. А тяжелых, тех, кто без сознания, они достреливали или даже мы видели, как давили БМД. И на тот момент этот мой шаг был для того, чтобы прекратить этот ужас.

А когда меня не расстреляли и даже вступили в диалог, начал играть.

Я видел, что у россиян, у которых мы были под наблюдением в плену, нет воды. Я сказал их комбату: «Давай я поеду воды привезу. Потому что твои без воды, мои раненые тоже, мы здесь умрем». И он согласился, дал даже тару.

В первый раз я приехал без воды, но с полной машиной ребят. И сказал, что воду уже наливают. У россиян тоже была безвыходная ситуация, поэтому я на этом начал играть, мол, я из Красного Креста, который помогает всем, и на воду меняет раненых.

Но, говорю же, это все была боевая психическая травма, это было в состоянии острого стресса.

Когда я оказался на безопасной территории… Рвался обратно. Потому что я потерял своих медиков. Я пришел на аэродром, в штаб. Предложил показать на карте, где российские войска, что делать дальше. Мне на это сказали: «Слышь, полковник милиции, вон стоит водка, тушенка и хлеб. Нахерачься, и иди спи».

Но в штабе меня ждали. Надо было вывезти раненых из Иловайска, доставить их в госпиталь.

Мне позвонил начальник Центрального военно-медицинского управления и говорит: «Товарищ полковник, организуйте эвакуацию и сортировку раненых». Я отвечаю: «Я неделю не спал, пять дней нормально не ел, у меня сил уже нет».

А он говорит: «Всеволод Владимирович, а больше некому».

Всех сортировали — тяжелых в первую очередь, легких позже — все полетели в госпитали, и тогда я взял бутылку водки, выпил половину из горла и начал реветь, кричать — тогда уже меня прорвало на эмоции.

Я кричал: «Миша! Коля! Простите!». Я думал, что мои ребята погибли, не представлял, как я скажу об этом Тане — матери Коли, с которой мы также были на Майдане. На аэродроме все испугались.

Вышел полковник, говорит: «Посмотрите, у него оружия нет? — Нет. — Ну, хорошо, пусть кричит».

Вот такая она, война. Ничего героического там нет, все гнусное, жестокое, болезненное».

И вот, спустя 5 лет после тех страшных событий Президент Владимир Зеленский своим указом установил День памяти защитников Украины, погибших в борьбе за независимость, суверенитет и территориальную целостность Украины «.

Отмечать его будут ежегодно 29 августа.

Share